Неточные совпадения
— А если, —
начала она горячо вопросом, — вы устанете от этой любви, как устали от книг, от службы, от света; если
со временем, без соперницы, без другой любви, уснете вдруг около меня, как у себя на диване, и голос мой не разбудит вас; если опухоль у сердца пройдет, если даже не другая женщина, а халат ваш будет вам дороже?..
До обеда кое-как еще дотягивал я
время, толкуя
со старостой, разъезжая по работам или обходя новые заведения; но коль скоро
начинало смеркаться, я совершенно не знал куда деваться.
Но чтоб сверх сего действительно была по оной доверенности совершена где и когда на означенное спорное имение купчая,
со стороны Дубровского никаких ясных доказательств к делу с
начала производства, то есть с 18… года, и по сие
время не представлено.
Прошло
со времени этой записи больше двадцати лет. Уже в
начале этого столетия возвращаюсь я по Мясницкой с Курского вокзала домой из продолжительной поездки — и вдруг вижу: дома нет, лишь груда камня и мусора. Работают каменщики, разрушают фундамент. Я соскочил с извозчика и прямо к ним. Оказывается, новый дом строить хотят.
В следующей комнате огромная коллекция редчайших икон,
начиная с икон строгановского письма, кончая иконами, уцелевшими чуть не
со времен гонения на христиан.
Мы должны вернуться назад, к концу апреля, когда Ляховский
начинал поправляться и бродил по своему кабинету при помощи костылей. Трехмесячная болезнь принесла с собой много упущений в хозяйстве, и теперь Ляховский старался наверстать даром пропущенное
время. Он рано утром поджидал Альфонса Богданыча и вперед закипал гневом по поводу разных щекотливых вопросов, которые засели в его голове
со вчерашнего дня.
Для каторжного признается отлучкой, а не побегом, если его ловят ранее трех дней или же он добровольно возвращается ранее семи дней
со времени начала побега.
Возвращается отец около осьми часов, и в это же
время начинает просыпаться весь дом.
Со всех сторон слышатся вопли...
Да и старший мой дядя — его брат, живший всегда при родителях, хоть и опустился впоследствии в провинциальной жизни, но для меня был источником неистощимых рассказов о Московском университетском пансионе, где он кончил курс, о писателях и профессорах того
времени, об актерах казенных театров, о всем, что он прочел. Он был юморист и хороший актер-любитель, и в нем никогда не замирала связь
со всем, что в тогдашнем обществе,
начиная с 20-х годов, было самого развитого, даровитого и культурного.
Но спустя некоторое
время я стал замечать, что
со мною творится что-то неладное: появилась общая вялость и отвращение к труду, аппетит был плох, меня мучила постоянная жажда; я
начал худеть; по телу то там, то здесь стали образовываться нарывы; мочеотделение было очень обильное; я исследовал мочу на сахар, — сахара не оказалось.
Вскоре выяснилось, что мой сон этого не значил, и я стал замечать, что Кучальский
начинает отстраняться от меня. Меня это очень огорчало, тем более что я не чувствовал за собой никакой вины перед ним… Напротив, теперь
со своей задумчивой печалью он привлекал меня еще более. Однажды во
время перемены, когда он ходил один в стороне от товарищей, я подошел к нему и сказал...
— Так помните же, — подлетая на своих черных крыльях к Рациборскому,
начал каноник, — помните, что
со времен Поссевина нам нет здесь места, и мы пресмыкаемся здесь или в этом шутовском маскараде (ксендз указал на свой парик и венгерку), или в этом московском мундире, который хуже всякого маскарада. Помните это!
Со скрежетом зубовным продолжал выдавать Николай Леопольдович требуемые князем суммы, находя несвоевременным и опасным
начать с ним играть в открытую, хотя, к ужасу своему, видел, что его несгораемый шкаф пустеет не по дням, а по часам, и не далеко то
время, когда прекратить содержание князя принудит его необходимость.
Когда Старцев пробовал заговорить даже с либеральным обывателем, например, о том, что человечество, слава богу, идет вперед и что
со временем оно будет обходиться без паспортов и без смертной казни, то обыватель глядел на него искоса и недоверчиво и спрашивал: «Значит, тогда всякий может резать на улице кого угодно?» А когда Старцев в обществе, за ужином или чаем, говорил о том, что нужно трудиться, что без труда жить нельзя, то всякий принимал это за упрек и
начинал сердиться и назойливо спорить.
Вместо того, чтобы
начать свое руководство
со временем, Егор Егорыч, по свойственной ему нетерпеливости и торопливости, в тот же день, приехав после этого разговора с Сусанной домой, принялся составлять для нее экстракт из книги Сен-Мартена.
Тут Вибель взял
со стола тетрадку, так же тщательно и красиво переписанную, как и ритуал, и
начал ее читать: — «Из числа учреждений и союзов, с коими масоны приводятся в связь, суть следующие: а) мистерии египтян, b) древние греческие элевзинские таинства, с) пифагорейский союз, d) иудейские секты терапевтов и ессеев, е) строительные корпорации римлян; но не думаю, чтобы это было справедливо; разгром, произведенный великим переселением народов, был столь силен и так долго тянулся, что невозможно даже вообразить, чтобы в продолжение этого страшного
времени могла произойти передача каких-либо тайных учений и обрядов.
Не бывая в ней долгое
время, я решился, наконец, года три тому назад вместе с дочерью провести там лето; соседние дворяне, разумеется, стали посещать меня и рассказывают мне, что в околотке — то тут, то там —
начали появляться скопцы и, между прочим, один небогатый помещик
со слезами на глазах объявил, что у него в именьице найдено десять молодых девушек, у которых тут не оказалось ничего — гладко!..
Смерть мужа не поразила Ольгу Николаевну своею неожиданностью — он уже с год, как был прикован к постели, и месяца три его смерти ожидали
со дня на день — и не внесла какое-либо изменение в домашний режим, так как не только во
время тяжкой болезни Валериана Павловича, но и ранее, с первого дня их брака, Ольга Николаевна была в доме единственной полновластной хозяйкой, слову которой безусловно повиновались все домашние,
начиная с самого хозяина дома и кончая последним «казачком» их многочисленной дворни.
— До начальника губернии, —
начал он каким-то размышляющим и несколько лукавым тоном, — дело это, надо полагать, дошло таким манером: семинарист к нам из самых этих мест, где убийство это произошло, определился в суд; вот он приходит к нам и рассказывает: «Я, говорит, гулял у себя в селе, в поле… ну, знаете, как обыкновенно молодые семинаристы гуляют… и подошел, говорит, я к пастуху попросить огня в трубку, а в это
время к тому подходит другой пастух — из деревни уж Вытегры; сельский-то пастух и спрашивает: «Что ты, говорит, сегодня больно поздно вышел
со стадом?» — «Да нельзя, говорит, было: у нас сегодня ночью у хозяина сын жену убил».
К весне солдат купил место у самого базара и
начал строиться, а в лавчонку посадил Домнушку, которая в первое
время не знала, куда ей девать глаза. И совестно ей было, и мужа она боялась. Эта выставка у всех на виду для нее была настоящею казнью, особенно по праздникам, когда на базар набирался народ
со всех трех концов, и чуткое ухо Домнушки ловило смешки и шутки над ее старыми грехами. Особенно доставалось ей от отчаянной заводской поденщицы Марьки.
—
Со вчерашнего вечера я обдумал дело, —
начал он уверенно и методически, по-всегдашнему (и мне кажется, если бы под ним провалилась земля, то он и тут не усилил бы интонации и не изменил бы ни одной йоты в методичности своего изложения), — обдумав дело, я решил, что замышляемое убийство есть не только потеря драгоценного
времени, которое могло бы быть употреблено более существенным и ближайшим образом, но сверх того представляет собою то пагубное уклонение от нормальной дороги, которое всегда наиболее вредило делу и на десятки лет отклоняло успехи его, подчиняясь влиянию людей легкомысленных и по преимуществу политических, вместо чистых социалистов.
— И этому я еще в учениках научился. Принесешь, бывало, мастерам полштоф, первым делом:"Цопнем, Гришка!"И хоть отказывайся, хоть нет, разожмут зубы и вольют, сколько им на потеху надобно. А
со временем и сам своей охотой
начал потихоньку цопать. Цопал-цопал, да и дошел до сих мест, что и пересилить себя не могу.
В наличности этой трещины еще более убедили меня дальнейшие сношения с Крутицыным. С течением
времени в квартире его
начали появляться «посторонние» личности. И хотя он очень предупредительно представлял нас друг другу, но я всегда чувствовал при этом невольную неловкость. Или придешь так, что «посторонняя» личность уже тут, и тогда она немедленно снимается с места и —
со словами:"Итак, в таком-то часу…" — удаляется восвояси.
Зарость или порость, то есть молодой лес приятен на взгляд, особенно издали. Зелень его листьев свежа и весела, но в нем мало тени, он тонок и так бывает част, что сквозь него не пройдешь.
Со временем большая часть дерев посохнет от тесноты, и только сильнейшие овладеют всею питательностью почвы и тогда
начнут расти не только в вышину, но и в толщину.
— Все это вздор и
со временем поправится, но тут такого рода обстоятельство открывается… —
начал князь каким-то протяжным тоном, — господин этот выведен в люди и держится теперь решительно по милости своей жены…
Князь сейчас опять за мною и посылает, и мы с ним двое ее и слушаем; а потом Груша и сама стала ему напоминать, чтобы звать меня, и
начала со мною обращаться очень дружественно, и я после ее пения не раз у нее в покоях чай пил вместе с князем, но только, разумеется, или за особым столом, или где-нибудь у окошечка, а если когда она одна оставалась, то завсегда попросту рядом с собою меня сажала. Вот так прошло сколько
времени, а князь все смутнее
начал становиться и один раз мне и говорит...
— Вы… извините, —
начал он
со вздохом, спустя некоторое
время. — Я должен задержать вас… тем более, что и так вы все равно не достали бы себе лошадей… не повезут, потому — бунт.
— Н-да-с, я вам скажу, пришли
времена! —
со вздохом
начал он вполголоса, подозрительно и сурово озираясь во все стороны. — Знаете ли что, будемте-ка лучше говорить потише, а то ведь здесь, поди-ка, и стены уши имеют… Все, везде, повсюду, весь Петербург стоит и подслушивает… весь Петербург! Я вам скажу, то есть на каждом шагу, повсюду-с!.. Что ни тумба, то шпион, что ни фонарь, то полицейский!
А вот какой она была в то
время, когда еще при «крепостном праве» Григорьев приехал целым обозом
со своей труппой перед
началом ярмарки, чтобы успеть построить дощатый театр?
Только
со времени принятия главами государств номинального внешнего христианства
начали придумываться все те невозможные хитросплетенные теории, по которым христианство можно совместить с государством.
Кому ты приносишь пользу?» Я
начинаю разбираться в этих вопросах и вижу, что благодаря моим трудам сотня французских лавочников-рантье и десяток ловких русских пройдох
со временем положат в карман миллионы.
Начнем с Викторыча. От него я не имею писем, но знаю от сестер Бестужевых, что он и не думает возвращаться, а хочет действовать на каком-то прииске в Верхнеудинском округе. Что-то не верится. Кажется, это у него маленькое сумасшествие. Бестужевы видели его в Иркутске — они приехали в Москву в конце октября, простились совсем с Селенгинском, где без Николая уже не приходилось им оставаться. Брат их Михайло покамест там, но, может быть,
со временем тоже с семьей своей переселится в Россию.
Совместно с этими родичами
начал Густав свою военную карьеру и первоначально продолжал ее с горем пополам. Последнее происходило оттого, что Польша, управляемая в то
время королем Августом II и Речью Посполитой, была вообще не благоустроеннее Курляндии, беспрерывно возмущалась сеймами, которые, по свидетельству Бандтке, были не что иное, как «скопище крамольников», не уживалась
со своими диссидентами, утратила правду в судах, наконец, не воевала ни с кем, что лишало Густава возможности отличиться.
Слова её падали медленно, как осенние листья в тихий день, но слушать их было приятно. Односложно отвечая, он вспоминал всё, что слышал про эту женщину: в своё
время город много и злорадно говорил о ней, о том, как она в первый год по приезде сюда хотела всем нравиться, а муж ревновал её, как он потом
начал пить и завёл любовницу, она же
со стыда спряталась и точно умерла — давно уже никто не говорил о ней ни слова.
В это
время внизу Алексей Федорыч занимался по закону божию с Сашей и Лидой. Вот уже полтора месяца, как они жили в Москве, в нижнем этаже флигеля, вместе
со своею гувернанткой, и к ним приходили три раза в неделю учитель городского училища и священник. Саша проходила Новый Завет, а Лида недавно
начала Ветхий. В последний раз Лиде было задано повторить до Авраама.
Он вспомнил свою жизнь в Москве, в доме Архаровых и она показалась ему лучшими пережитыми им годами, хотя
начало ее совпало
со страшными впечатлениями, поразившими воображение семилетнего ребенка, каким он был во
время переезда с его маленькой сестрой в Москву из деревни его покойного отца.
— Дядя Ваня! — насмешливо сказала Зинаида Владимировна. — Он опять будет мучить нас рассказами своих старых историй, которые я все давно знаю наизусть за то
время, как он, бывало, гостил у нас в Москве… Если бы ты сделала одолжение, не пускала бы его ко мне, а сидела бы с ним сама. Я прихожу в нервное состояние, когда он
начинает свои рассказы: «Я помню интересный случай, бывший
со мною…» Или: «Когда я еще был кадетом…» Нет, это решительно невыносимо.
Необходимость распространить в народе просвещение, и именно на европейский манер, чувствовали у нас
начиная с Иоанна Грозного, посылавшего русских учиться за границу, и особенно
со времени Бориса Годунова, снарядившего за границу целую экспедицию молодых людей для наученья, думавшего основать университет и для того вызывавшего ученых из-за границы.
— Послушайте, Африкан Семеныч! —
начал Лежнев, и лицо его приняло серьезное выражение, — послушайте: вы знаете, и жена моя знает, что я в последнее
время особенного расположения к Рудину не чувствовал и даже часто осуждал его.
Со всем тем (Лежнев разлил шампанское по бокалам) вот что я вам предлагаю: мы сейчас пили за здоровье дорогого нашего брата и его невесты; я предлагаю вам выпить теперь за здоровье Дмитрия Рудина!
— Вы слишком раздражены теперь, Наталья Алексеевна, —
начал он, — вы не можете понять, как вы жестоко оскорбляете меня. Я надеюсь, что
со временем вы отдадите мне справедливость; вы поймете, чего мне стоило отказаться от счастия, которое, как вы говорите сами, не налагало на меня никаких обязанностей. Ваше спокойствие дороже мне всего в мире, и я был бы человеком самым низким, если б решился воспользоваться…
У меня отняли лучшие роли, меня мучили беспрерывной игрой в ролях, вовсе чуждых моему таланту,
со мною все наши власти
начали обращаться грубо, говорили мне «ты», не давали мне хороших костюмов; не хочу потому рассказывать, что это все пойдет в похвалу князю: он не так бы мог поступить
со мною, он поделикатился, он меня уважил гонениями, в то
время как он мог наказать меня другими средствами.
— Друг мой! —
начинал он, — Бог милостив!
Со временем…
Все шло чин чином, и крестьяне, несмотря на тесноту, наблюдали почтительное молчание; но в ту самую минуту, как молодой, по тогдашнему обычаю, бросил наземь и
начал топтать ногами стклянку с вином, из которой во
время венчанья пил попеременно
со своей невестою, народ зашумел, и глухой шепот раздался на церковной паперти.
Хотя я только от одного рыбака слышал, что он выудил налима, но, судя по тому, что позднею осенью и в
начале зимы налим берет
со дна на обыкновенные удочки, насаженные рыбкою или куском рыбы и поставленные около берегов на ночь, — его очень можно выудить, если удить ночью; но в это
время года никто не станет удить по ночам.
Все молчали. Недоумение еще продолжалось. Наконец Фома
начал понемногу, молча и неслышно, хихикать; смех его разрастался все более и более в хохот. Видя это, повеселела и генеральша, хотя все еще выражение оскорбленного достоинства сохранялось в лице ее. Невольный смех
начинал подыматься
со всех сторон. Дядя стоял, как ошеломленный, краснея до слез и некоторое
время не в состоянии вымолвить слова.
Со второго класса прибавлялся ежедневно час для греческого языка, с 11 1/2 ч. до 12 1/2; и если я по этому языку на всю жизнь остался хром, то винить могу только собственную неспособность к языкам и в видах ее отсутствие в школе туторства. Ведь другие же мальчики
начинали учиться греческой азбуке в один час
со мною. И через год уже без особенного затруднения читали «Одиссею», тогда как я, не усвоив себе с первых пор основательно производства
времен, вынужден был довольствоваться сбивчивым навыком.
Старушка в
начале визита бодро вела беседу
со своей ненаглядной Донечкой и лишь несколько
времени спустя впала в полузабытье.
— Вижу, что верить-то тебе этому не хочется… Да я и не неволю… Глазам своим может поверишь больше… Приходи завтра в это же
время ко мне… Я проведу тебя в садик в беседку, где голубки-то милуются, сам увидишь… Участь моя горькая, что мне делать и не придумаю… Намеднись стыдить ее
начала, так она
со мной в драку…
— Он сослан в Камчатку, — отвечал офицер, наряженный в экзекуцию. [Участь Зуды облегчена, без всякого, однако ж,
со стороны его домогательства, потому только, что он в самом
начале борьбы Волынского с Бироном уговаривал первого не вступать в нее. До ссылки наказан он, однако ж, плетьми. Одну участь и в одно же
время с Эйхлером имел генерал-кригскомиссар Соймонов. (Примеч. автора.)]
Он
начинает страдать, не спит ночь, наконец вооружается энергией и строчит к Ольге длинное рудинское послание, в котором повторяет известную, тертую и перетертую вещь, говоренную и Онегиным Татьяне, и Рудиным Наталье, и даже Печориным княжне Мери: «Я, дескать, не так создан, чтобы вы могли быть
со мною счастливы; придет
время, вы полюбите другого, более достойного».